Памела Друкерман

ребенку осознать, что он не всесилен. А когда фантазии о всесилии отвергнуты, ребенок становится человеком. Это превращение обязательно

«Все на вечеринку! Место – моя кроватка, время – 3.00».

Обед из четырех блюд: холодная закуска из овощей, основное блюдо с гарниром из круп или печеных овощей, разные сыры каждый день, на десерт фрукты или фруктовое пюре. Для каждого возраста готовят немного по-разному: самые маленькие едят все то же, только в виде пюре.

Джекс не утверждал, что он первым отметил подобные изменения в середине жизни. Он указывал, что в XIV веке главный герой «Божественной комедии» Данте Алигьери,

Следование французским правилам приносит экзистенциальную выгоду: если вы хорошо знаете свое тело, вы лучше узнаете себя. «Я — часть того, как я выгляжу, и наоборот», — написала американка Урсула Ле Гуин (к

Он умеет «считывать» других людей. Он понимает образ их мыслей и предвидит, как те будут действовать в тех или иных обстоятельствах. Он способен проникать в мотивации окружающих и их эмоциональное сост

концентрируемся на каждом конкретном человеке и его выборе, а не на всех, кто находится в данной ситуации. Кроме того, из всех участников события больше всего концентрируемся мы на одном из них — себе. Вместо того чтобы интересоваться эмоциональным состоянием других людей, мы погружаемся в собственные мысли и чувства. Нас волнуют вопросы типа: «Какие блюда люблю я?», «Какой стиль нра

как говорить нет

сли вы хотите узнать, на какой возраст выглядите, просто зайдите во французское кафе. Это что-то вроде места проведения референдума по вопросу вашей внешности.
Когда я переехала в Париж, мне только-только стукнуло тридцать. Официанты обращались ко мне «мадемуазель». Встречая меня у порога, они говорили: «Bonjour, mademoiselle», ставя передо мной кофе: «Voilà, mademoiselle». В те годы я проводила в кафе много времени. Офиса у меня не было, и я ходила в кафе писа́ть. И повсюду была «mademoiselle». (Строго говоря, это слово означает незамужнюю женщину, но сегодня его употребляют по отношению к любой молодой женщине.)
Однако к тому времени, когда мне исполнилось сорок, все изменилось. Официанты стали называть меня «мадам», демонстрируя при этом преувеличенное почтение, словно подмигивая. Как будто «мадам» — это была такая игра, в которую мы вместе играли. Иногда они позволяли себе пару раз бросить мне и «мадемуазель».
Но скоро все «мадемуазели», даже шутливые, исчезли, а из обращения «мадам» пропали сомнение и ирония. Складывалось впечатление, что официанты (в Париже большинство из них — мужчины) дружно решили, что я покинула зону между молодостью и средним возрастом.
С одной стороны, эта перемена меня интриговала. Может быть, официанты после работы собираются за бокалом сансера и просматривают фотографии посетительниц, чтобы определить, кого из них пора понизить в звании? (Самое неприятное в этом то, что к мужчинам всегда обращаются одинаково: «месье».)