Быть гением. Истории об искусстве, жизни, смерти, любви, сексе, деньгах и безумии

в искусстве начиная с XV века господствует обнажённая женская плоть, но отсутствует сама женщина.

Какая, в сущности, разница, сколько мне лет? В моём внутреннем театре я сотни раз умирал и сотни раз рождался, я вечный старец и вечный ребёнок.

меня мифологизируют и канонизируют, приглашают открыть персональную выставку, зовут преподавать в «Баухаус»5 и практически сразу нарекают Буддой «Баухауса». Я, как и он, не трачу лишних слов на громкие споры о смысле и сути искусства, увлечённо преподаю теорию формы, переношу музыку на холсты, растворяясь в гармонии тонов и оттенков, в ритмике линий и плоскостей. Творческое безмолвие исходит от меня, как от солнца

Да кто вам сказал, что реальность всего одна и все видят её одинаково? Какой смысл в существовании семи миллиардов людей, если все они видят одинаковый плоский мир? В том-то и дело, что эту реальность создаёт каждый из вас, и от этой ответственности вы не спрячетесь нигде, ибо мир населён тем, что вы видите, слышите, чувствуете.

Они дружили со школьных лет и, когда Гойя перебрался в Мадрид, а Сапатер остался в Сарагосе, завязали переписку, которая открывает неожиданного Гойю, неизвестного тем, кто знаком с ним исключительно через картины и офорты: очаровательного, трогательного, смешного и откровенного. Прочтите письма Гойи к другу![14] Некоторые — в стихах.

Мы знаем, что Кронос пожирал своих детей в страхе быть ими свергнутым. Такими Гойя видел не желающих сдавать позиции Бурбонов.

Главенствует на стенах «Дома глухого» обезумевший старик, который пожирает собственное дитя. Гойя изобразил Кроноса пугающе реалистично и одновременно экспрессивно — а ведь термин «экспрессионизм» появится лишь в 1910 году.

Метро Мадрида по сравнению с роскошным московским — скучное. Однотипные серо-жёлтые станции. Тут не встретишь экскурсионных групп, задирающих головы вверх, чтобы рассмотреть мозаики и фрески. Но есть исключение — станция «Гойя», украшенная репродукциями картин художника и выдержками из его биографии. Когда-то, когда город был заметно меньше, здесь находился пригород, а на месте станции метро стоял тот самый «Дом глухого». Как упоминалось выше, там и правда когда-то жил некий глухой господин. Поддерживая традицию, в 1819 году дом купил давно и безнадёжно глухой Гойя. Художнику было 72 года, он жил в своём новом доме отшельником, и чем он там занимался, стало известно лишь спустя полвека. А занимался он, разумеется, живописью. Но какой!

Хотя увешанный орденами, как новогодняя ёлка, Карл IV выставил ножку вперёд, он тут не главный. Бесспорный центр композиции — его супруга. В её руках сконцентрировано намного больше власти, на что Гойя прозрачно намекает, будто выхватывая её лучом прожектора. Думаю, Мария-Луиза оценила проницательность художника.

Угроза исходит от наследников престола. Молодой человек в голубом костюме, уверенно, как отец, выступающий вперёд, — это Фердинанд VII. Сначала он станет марионеточным королём Наполеона, а после изгнания французов из Испании — вполне полноценным деспотом и врагом любой свежей мысли. За Фердинанда «паровозиком» держится совсем ещё юный дон Карлос Старший. Уже на этой картине он как бы даёт понять, что дождётся смерти брата и предъявит свои права на испанский престол. Он развяжет первую карлистскую войну в попытке отвоевать корону у собственной племянницы.