Дарья Бобылёва

Оба никак не могли понять – хотя, конечно, вслух такое не обсуждали, – чем же считать их удобное взаимодополнение, дружбой или уже, что называется, отношениями. Спали они друг с другом скорее просто в силу разнополости.

Клавдия Ильинична напирала сзади, клокоча от той древней ярости, с которой еще прабабки ее били детей смертным боем и ходили с вилами на разлучницу. Не по злобе природной они ярились, а от в каждую клеточку въевшегося, запекшегося внутри горя.

Галину Ефимовну с детства приучали думать о других, и хотя телевизор теперь утверждал, что это неправильно – надо быть ярким и существовать на полную, а другие пусть завидуют, – она не верила.

физиономия его, сохранившая алкоголическую отечность

был послан в известное место

удостовериться – и испугаться уже окончательно.

Происходило что-то совершенно непонятное.

Человек растворяется в лесу незаметно – вот шел совсем рядом, с треском продираясь через кусты, и вдруг пропал, и наступила тишина.

И зашагал дальше, цепляясь за нити своих прежних смутных размышлений, лишь бы не думать ни о жаре – невыносимой, трескучей, – ни о белом небе.

какой нормальный человек решит, что происходящее – навеки, особенно если черт знает что творится.